Текст и фото Яна Рыбака

Итак, как это всё снималось. Непросто, скажу я вам. Первые пять дней - в Каркаре и по прилёту в базовый лагерь - мы вообще не знали, что и как нам снимать, поскольку режиссера с нами не было.
Мы не знали, должны ли мы с Алексеем Рюминым (далее Лёша) играть людей бодрых и нацеленных на вершину или несчастных, разбитых горной болезнью и измученных тошнотой и головными болями. Ходить ли нам прямо - грудь колесом, или пошатываясь и спотыкаясь, наворачивать ли полные миски в палатке-столовой или, закатывая глаза, ронять на язык горсти разноцветных таблеток.
Не ясно было также, как интервьюировать многочисленных иностранцев – весь этот пёстрый базлаговский зоопарк. Какие вопросы задавать? Надо ли нам начинать сразу с самого интимного: «зачем вы ходите в горы»? Не будет ли это звучать, как «какого черта вы сюда приперлись?!..» Быть может лучше сперва поговорить о личной жизни спортсмена? С какими оценками он окончил школу, какие пирожки печет его бабушка, поговорить о его сексуальной ориентации, в конце концов, и только тогда переходить к самому интимному?..
А может говорить нужно о дружбе народов и о политике? Пусть каждый из них подробно расскажет, почему он любит все прочие нации и народности и, как именно он их любит. Кажется, именно это имел в виду режиссёр Георгий Молодцов (далее Гоша), инструктируя нас в Москве.
Всё туманно, неясно, непонятно. Не всё просто и у операторов. Снимать ли крупные планы или мелкие, с треноги или с руки, с верхних ли точек, демонстрируя тем самым, как мал и уязвим бывает и самый сильный человек в сравнении с Горой, или с нижних – героизируя и возвеличивая восходителя?
Оператор Александр Коваль (далее Саша) предлагает снять лёгкую эротическую сцену. По-быстренькому, на свой страх и риск - порулить, пока Гоша не нагрянул.
- Палатка, бретелька, полная молодая грудь – небрежно, случайно, томно… Три пятые… И половина соска…
- Саша, это всего лишь третий день экспедиции!..
- Не во мне же дело! Без этого ни один фильм сегодня не снимается. Пустые залы, заплёванные проходы – полный провал в прокате…
Бурное обсуждение кандидатур, бесплодные попытки назначить соблазнителя… В итоге, в фильме нет классических постельных сцен, хотя приверженцы мазохистских изысков наверняка найдут для себя немало нового и интересного, особенно в материале, отснятом на скальных поясах и в пещерах на седловине.
В первые дни, мы слоняемся по лагерю, присматриваемся к контингенту, прикармливаем потенциальных актёров и актрис. Когда они начинают брать корм с руки, мы начинаем приучать их к мысли, что скоро приедет Гоша, Георгий Молодцов, и тогда-а-а... Короче – будьте готовы!.. Когда же на леднике высаживается Георгий Молодцов, разброд заканчивается и начинается работа.
«Вы идите, идите на гору» - говорил нам Гоша, - «а тут, в базовом, я сам разберусь», давая нам понять, что не актёрское это дело – думать, и не операторское... Все три недели Гоша руководил нашим небольшим разношерстным коллективом непосредственно из базового лагеря, как дирижер из оркестровой ямы, и все наши попытки извлечь его из этой ямы, прикоснуть его к прелестям и романтике горовосхождений оказались тщётными. Георгий решительно полагался на силу своего художественного воображения, считая личный опыт необязательным и даже вредным для своего творческого и физического здоровья. Наша киногруппа совершила пять выходов на гору, график которых диктовался в первую очередь нуждами съёмки и только во вторую – собственно восхождения.
Далее периодически будут публиковаться, сюжеты, иллюстрирующие, как именно проходили съёмки фильма, и с чем это было порой связано для задействованных в этом процессе лиц.

Дубли, блин, дубли…
Первый наш выход был практически целиком посвящён съёмкам, большая часть из которых происходила на леднике Северный Иныльчек, который мы пересекали всякий раз по пути из базового лагеря к подножию горы. Оператор Валерий Багов (далее Валера) заприметил живописную ложбину между двумя внушительными ледовыми валами, похожими на арктические торосы, слегка оплывшие к исходу полярного лета. Ложбина заканчивалась ледовой ступенькой, которая требовала от нас, альпинистов, некоторого действия, хорошо выглядящего на экране, хотя и доступного любому человеку без ярко выраженных физических недостатков.
«Будь осторожен, тебя снимают» – твержу я себе – «смотри под ноги, но выпрями спину! Шагай решительно и твёрдо, но не споткнись! Смотри на мир с мягкой, спокойной, мужественной улыбкой…»
«Стоп!.. Плохо…» - говорит Валера - «вы должны идти медленнее, как можно медленнее… Медленно идти, медленно, с видимым усилием, преодолеть ступеньку…»
Дубль два. Иду медленно, как тяжелый водолаз по океанскому дну, зависаю над ступенькой почти как герой «Матрицы»… Никаких спецэффектов – натуральный продукт… Уф-ф… Удержался, прошёл, снято…
«Прекрасно!» - Валера оживлён и заметно доволен результатом – «а теперь Лёша с Яном пройдутся ещё раз, а мы отснимем всё это с расстояния, на длинном фокусе…
Дубль три: ложбина, ступенька, удержался, прошёл, снято…
«Замечательно! А теперь мы снимем ваши лица крупным планом – сосредоточенность, напряжение, сознание возложенной миссии…»
Дубль четыре: ложбина, ступенька, напряжение, сосредоточенность, сознание…
«Отлично! Теперь нужно снять ноги крупным планом – шаги тяжелые, лёд хрустит, снег вминается!..» Дубль пять: ложбина, ступенька, хрустим, вминаем, думаем разные слова…
«То, что надо! Осталось только…»
Дубль шесть: ложбина, ступенька, Валерина камера в нижней позиции у самой тропы, и если, проходя мимо, якобы случайно наступить на неё тяжелым пластиковым ботинком фирмы «Кофлач», съёмка окончится сама собой…

Обмануть Станиславского…
Лёша объясняет нам задачу, поставленную режиссёром:
- Нужно снять сцену в палатке о том, как мы планируем свой завтрашний день – переход из первого лагеря во второй. При этом, Гоша хочет, чтобы мы непременно спорили. У нас должны быть две разные версии, и каждый будет защищать свою.
- Да? А если у нас с тобой нет разногласий – настороженно проясняю я – как же мы будем спорить?
- Мы их придумаем!
- Но тогда одна из позиций будет неверной, и кто же из нас будет её защищать? Я не хочу защищать перед камерой идиотскую версию… Меня все знают, как толкового, рассудительного человека и альпиниста, а после этого фильма в меня станут тыкать пальцем мои же собственные друзья-приятели, и никто из них не захочет идти в горы с таким лохом.
- Мы будем спорить на тему раннего выхода – подумав, сказал Лёша – ты когда бы хотел выйти?
- Ну-у, часиков в 7
- Так поздно?!..
- Где же поздно, у нас целый день впереди – пожал я плечами – что ж ни свет ни заря подрываться-то? В прошлую ночь я вообще почти не спал...
- Вот так мы и будем спорить: ты будешь говорить «в семь», а я – «в пять» и сойдёмся на шести…
Царь Соломон против Лёши просто Буратино…
Мы располагаемся в дальнем конце палатки, в пол-оборота друг к другу, как Хрюша и Степаша. Валера задвигается аж в противоположный тамбур, чтобы мы оба попадали в кадр.
Места на съёмочной площадке на всех не хватает, поэтому Саша топчется снаружи – в темноте, на морозе. Периодически он ревёт: «мужики, скоро уже?!..», как человек, пытающийся выкурить из туалета бессовестно засидевшегося приятеля…
«Потерпи!» - говорим мы ему раздраженно и пожимаем плечами. Как ребёнок, ей богу!..
Валера склоняется к камере: «Мотор»!..
Лёша покосился на лежащий на полу микрофон, как на незаметно подкравшуюся гадюку, прочистил горло, вытянулся, словно проглотил аршин, и стал декламировать планы на завтра голосом и тоном комсомольского руководителя среднего звена:
- Так, Ян, завтра мы должны перейти во второй лагерь, а это – 900м по перепаду высот. Мы всё ещё недостаточно акклиматизированы, поскольку ни разу не поднимались выше первого лагеря. К тому же, мы будем нести тяжелые рюкзаки, потому, что нам нужно поставить там, наверху, две палатки. По этой причине я считаю, что мы должны выйти, как можно раньше. Я предлагаю выйти в пять часов утра.
Он замолчал и не меняя пафосной позы посмотрел на меня важно и приглашающе, как бы освобождая мне место на трибуне. Я выступил со встречной речью, произнеся, что-то вроде:
- Алексей, приводимые тобой доводы, конечно же, впечатляют, но мне кажется надо принять во внимание, что…
Я вижу, как Станиславский ворочается в гробу, брезгливо кривится и стонет сакраментальное: «Не верю!..» Моё чувство реальности и достоверности оскорблено до самых основ…
- Мужики, по моему, это всё – полная хрень!.. Лёша, зачем ты мне впариваешь всю эту инфу, словно мы не сидим вместе на горе уже целую неделю?.. Это же будет ясно из фильма и последнему ослу. Мы же приятели, партнеры по восхождению, мы должны общаться легко и раскованно…
Лёд сломан, мы дружно высмеиваем отснятый эпизод и готовимся ко второй попытке.
Камера готова, Валера даёт отмашку. Лёша, загодя развалившийся в расслабленной позе, вяло приподнимает голову:
- Ну чё? Валим по утряне во второй лагерь?..
Станиславский переворачивается на бочок, успокаивается и, сладко посапывая, засыпает…

Засада.
Я наблюдаю из первого лагеря за боевыми действиями. Колонна альпийских стрелков бельгийского происхождения медленно ползёт вверх по узкому гребню, посередине которого, по обе стороны от тропы, залегли две крохотные ярко-зелёные фигурки. Так себе маскировочка, но, похоже, бельгийцы слепы, как новорожденные кроты… Кузнечики в засаде - это наши: Валера и Лёша. Валера подпускает врага поближе и наводит на серую колонну какую-то штуковину, похожую на наплечную ракету. От таких штук красиво взлетают в воздух и распадаются на мелкие осколки импозантные мафиозные авто в дурных боевиках… Лёша наводит Валеру на цель. Колонна продолжает медленно и печально, как похоронная процессия, наползать на моих приятелей. Вот они проходят между Лёшей и Валерой, и Валера медленно разворачивается со своим RPG в мою сторону. Раздаётся дикий вопль: «Свали из кадра-а!!!», и я одним длинным прыжком, рискуя загреметь в трещину, отпрыгиваю от края своей наблюдательной площадки…
Когда Гоша нас инструктировал, он сказал так:
- Мне нужна колонна. Колонна альпинистов, идущих в гору по узкому гребню. Их должно быть много – чем больше, тем лучше! В идеале – десятки, сотни альпинистов, упорно ползущих, как муравьи к заветной цели! Они – и гора! Одна на всех! И они, такие разные, но - все на одну!.. Хм… Да… И мне нужно, чтобы они смотрели вверх, на вершину. Это будет грандиозно!.. Я уже вижу это смонтированным, и это грандиозно!..
- Гоша, если они будут смотреть вверх, а не под ноги, они споткнутся и улетят с гребня… - Лёша осторожно озвучил доводы рассудка.
- Тогда пусть смотрят под ноги, но, проходя мимо вас, непременно глянут вверх. Глаза! Глаза-а! Мне нужны их глаза!.. – хищно выпалил Гоша, и мы не рискнули ему возразить.


Вы у нас будете дружить, гады, или «принуждение к миру»…
Мы снимаем дружбу народов. Народам в базовом лагере дружится легко и просто, не то, что в странах их постоянного проживания. Так же просто, как жилось вытянувшим счастливый билет представителям допотопной фауны в ковчеге у Ноя – вокруг вода (читай – ледяная пустыня), территория не своя, а Ноева, так что и делить нечего, да и каждой твари-то всего по паре, а из пары стаю не собьёшь, стадный инстинкт подавлен, потому у Ноя в ковчеге тишь да благодать, да дружба народов процветает.
Толпа у столовой. Лёша мне торжественным голосом:
- Ян, Гоша хочет, чтобы мы сняли тебя в обнимку с иранской командой!..
- ???????!!! (брови удивлённо подняты, рот открыт)
- Потому, что ты израильтянин. Это будет настоящая дружба народов в полный рост…
- Забудьте об этом… - процедил я, как сплюнул, после секундного молчания, вызванного не тем, что я колебался - я просто был занят подбором слов.
- Но почему же? Разве ты против дружбы народов? Посмотри, какие они весёлые, приветливые, забавные ребята…
- Лёша, я не стану обниматься с абсолютно незнакомыми бородатыми мужиками (один из которых, между прочим, похож на Ахмадинеджада…), только потому, что их страна находится с моей в состоянии постоянной почти горячей войны… По-моему, это какое-то утонченное извращение… В Каркаре у нас была замечательная иранка – Мэгэри. Умная, живая, борец против репрессивного режима и за права мусульманских женщин. Мы практически подружились с ней. Вот с ней я бы без проблем обнялся перед камерой… Чего вы ухмыляетесь?.. А про мужиков этих забудьте. Вы ничего не предлагали, я ничего не слышал.

Высота 5000 метров. Скальный пояс между первым и вторым лагерем.
Саша висит на станции, а я вишу под ним и чуть в стороне, готовясь к съёмке самого крутого, самого мощного, самого впечатляющего эпизода: лазание по скальной стене, которая расположена на целых 200 метров выше чем вершина Монблана! И хотя жумар в одной руке не слишком сочетается с ледорубом в другой, но кто, кроме профессионалов, на это обратит внимание, да и не только я, а очень многие тут проходят скальный пояс таким вот странным комбинированным способом…
«Пошел!..» - кричит Саша, и я стартую вверх по стенке, стараясь идти элегантно, с одного удара вгоняя в лёд передние зубья кошек или аккуратно ставя их на скальные зацепы и выступы…Из-под клювика ледоруба брызгает ледовая крошка, и я чувствую себя по меньшей мере Валерием Бабановым на северной стене пика Меру, но не забываю и про жумар… Метр, два, три…
Я слишком поздно понял, что зря увлёкся всеми этими красивостями: «танец на стене», бабановщина и тому подобное... Драгоценное время упущено, кислород в крови иссякает с каждой секундой, и, как раз, когда я оказался напротив Саши, я понял, что «Бобик сдох»…
- Саша, я сдох – цежу я сквозь плотно сжатые губы, твёрдо помня, что звук к фильму пишется задним числом, в киностудии.
- Не останавливайся, двигайся вверх! Мне нужно, чтобы ты вышел из кадра!.. Давай! Давай!..
Продолжаю двигаться вверх уже без кислорода – судорожно, рывками, как всплывает ныряльщик, не рассчитавший своих сил…Ледоруб, жумар, ледоруб, жумар… жумар, жумар, жумар… СТАНЦИЯ!!!
Щёлкаю карабином, долго вишу, как подстреленный партизан под куполом парашюта…
- Молодец! Всё было супер! Просто отлично!..
В ответ – жизнеутверждающая улыбка, хрип, воодушевлённое мычание…
***
Просмотр отснятого происходил в столовой базового лагеря. На столе - Гошин «лэп-топ», над ним - заинтересованная альпинистская общественность. Я лезу скальный пояс… Где, черт возьми, элегантность, скорость, точная и уверенная постановка ног?.. Где же «Бабанов»?.. Корова на льду!.. Ай-я-яй…
НО ПУСТЬ ТОЛЬКО ГОША ПОСМЕЕТ НЕ ПОСТАВИТЬ ЭТО В ФИЛЬМ!!!

Ночные прогулки.
- Я никуда не пойду!» - говорю я злым и склочным тоном – передай Гоше, пусть выроет нору в базовом лагере и снимает там Лёшу хоть всю ночь напролёт!..
- Я дам тебе рацию, скажи ему это сам!.. - Лихорадочный румянец уже пробивается сквозь археологические слои солнцезащитного крема на Валериных скулах…
- Дай, дай мне рацию!.. Я скажу ему ВСЁ, что думаю! Дай мне рацию!..
- Это моя работа, я отвечаю за то, чтобы отснять всё, что нужно Гоше и Лёше!.. – говорит Валера, и я чувствую, как его дисциплинированная душа просто изнемогает от одной мысли, что съёмочное задание, поступившее в 3 часа ночи из базового лагеря в нашу пещеру на седловине, не будет выполнено…
- Ага-а-а! – продолжаю злобствовать я – как на вершину выйти, так это не погода, а как тащиться аж на гребень, заниматься этими ничтожными имитациями, так «Ян, давай, давай!..»
Валера обиженно замолкает, и в наступившей тишине я начинаю потихоньку остывать, всё ещё потрескивая… Саша молча сидит на своём ледяном «топчане» и задумчиво теребит бороду…
В полтретьего ночи он проверил погоду и вынес справедливый вердикт: «в такую погоду на гору не ходят». Посовещавшись на средних и повышенных тонах, мы договорились встать в пять, с рассветом, и проверить погоду ещё раз. Выход в шесть утра всё ещё оставлял нам шанс взойти на вершину. Валера связался с базовым и доложил обстановку руководящему дуэту – режиссёру и продюсеру. Тут-то и выяснилось, что выход из пещеры в лучах рассвета решительно не вписывается в Гошину художественную концепцию. «Вы можете идти, когда угодно» - сказал он – «можете вообще никуда не идти, но ночной выход на восхождение отснять нужно!».
Я же к тому моменту - а это был второй день отсидки в унылой ледяной берлоге, когда шансы на успешное восхождение таяли, как мороженное на июльском асфальте - был взрывоопаснее, чем пояс шахида, и фитиль к этому поясу был короче недокуренного зэком чинарика… Мысль о каких-то там пошлых имитациях была мне противна и унизительна, она оскорбляла и втаптывала в слякоть самую суть моей тоскующей восходительской души!.. Какая пошлость: выйти якобы на восхождение, «мужественно» тропить по колено в снегу, пробивая сиротливым лучом налобного фонарика вселенский мрак леденящей полярной ночи, чтобы через пять минут, по команде «Всё! Снято!», юркнуть обратно в пещеру… Бр… Ни за что!
Ну и, в конце концов, я должен отдохнуть перед всё ещё возможным утренним восхождением, перед настоящим последним и решительным боем, а меня пытаются заставить участвовать в каких-то несуразных игрищах…
Валера сидит печальный и растерянный, ставшая бесполезной камера валяется у него на коленях…
- На гребень я не полезу - и не мечтайте, но выход из пещеры и начало движения вверх по склону мы можем отснять…
Валера вскакивает, и не говоря ни слова начинает готовить камеру к съёмке…
Спустя десять минут, я, чертыхаясь и проклиная килограммы сухой ледяной пыли мгновенно проникающей в малейшие прорехи в моём пуховом облачение, выкатываюсь из, сразу показавшейся уютной, пещеры в колючий и непроглядный мрак…

Летите флаги, летите…
Я знал, что израильский флаг не станет летать в паре с иранским, а мне никто не верил!
Я говорил им, что «в одну телегу впрячь не можно» израильского боевого коня и персидскую трепетную лань, но они только смеялись мне в лицо!..
Когда наше невосхождение стало уже свершившимся печальным фактом, Гоша передал нам по рации последнее важное задание: «раз у вас там туман, вы должны снова отснять на пике Чапаева трепещущие на ветру флаги, но теперь уже в тумане…»
«А-а-а!» - я мысленно рву на себе волосы, которых у меня нет – «мы не взошли на гору!.. НЕ ВЗОШЛИ! Жизнь кончена - какие, к черту, флаги?!. Детский сад! Дурдом! Пионерская линейка!» - мысли мечутся в воспалённой, усталой голове и уже нащупывают путь наружу…
Саша нервно жуёт бороду. Валерины глаза круглы от удивления…
«Хорошо, Гоша» - вежливо говорит он и «кладёт трубку». Потом смотрит на меня долгим просветлённым взглядом и произносит фразу, настолько неожиданную в его устах, что мои собственные соображения, оформившиеся, наконец, в связную нецензурную тираду, застряли в глотке…
«Но ведь если снимать в тумане, то какая разница, где снимать?.. Это можно снять и во втором лагере…»
Я лепечу что-то благодарное, Саша ласкает Валеру взглядом и отечески улыбается…
Но флаги летать всё равно не стали. Трижды мы пытались запустить их в небо, и трижды они поникали, накрывая собою снег, как погибшего в бою солдата… Это тоже было по-своему символично, но совсем в ином ключе, вовсе не в том, на котором настаивали режиссёр и продюсер…
Против природы не попрёшь! Против природы вещей…